Нет, моего к тебе пристрастья

Признание в пристрастии к «матери-Земле» появляется прежде всяких пейзажных подробностей. Лирический герой защищает право любить живой, ощутимый мир и отвергает соблазн блаженства бесплотных духов. Затем тон первой строфы, почти спорящий с воображаемым собеседником, меняется. Вместо отвлечённого выбора между небом и землёй возникает простой сценарий счастливого дня: вдыхать тёплый воздух, смотреть на редкие облака, бесцельно гулять. Цепь неопределённых форм — «пить», «следить», «бродить», «набресть» — делает наслаждение свободным от необходимости что-либо получить. Даже встреча со «свежим духом синели» происходит ненароком. В этом выражении цвет неожиданно ощущается почти как запах или дуновение. Поэт не доказывает, что высшего мира нет, и не строит отвлечённой доктрины; он говорит о такой полноте земного ощущения, которую невозможно заменить обещанием далёкого блаженства. Счастье здесь рождается не из обладания, а из внимательного присутствия.