Загружаю аккаунт…
Маяковский превращает поход в театр в череду зрительных фокусов. «Аршинная буква» — крупный шрифт афиши: в прежней русской системе мер аршин составлял около 71 сантиметра, так что реклама буквально лезет в глаза. «Зрачки малеванных афиш» заманивают прохожих с деревянных щитов. «Блеклая женщина Карьера» напоминает картины французского художника Эжена Каррьера, писавшего фигуры в приглушённых дымчатых тонах. На таком фоне яркий автомобиль кажется пятном губной помады. «Огневые фокстерьеры» и «светящаяся груша» рождаются из игры искусственного света с движением и тенью; сводить каждый образ к …
Читать дальшезрачки малеванных афиш.
Рассказ о взлезших на подмосток
аршинной буквою графишь,
и зазывают в вечер с досок
зрачки малеванных афиш.
Автомобиль подкрасил губы
у блеклой женщины Карьера,
а с прилетавших рвали шубы
два огневые фокстерьера.
И лишь светящаяся груша
о тень сломала копья драки,
на ветке лож с цветами плюша
повисли тягостные фраки.
Рабочая транскрипция из предоставленного архива, прогон 15; источники указаны в каталоге. · Викитека ↗
Маяковский превращает поход в театр в череду зрительных фокусов. «Аршинная буква» — крупный шрифт афиши: в прежней русской системе мер аршин составлял около 71 сантиметра, так что реклама буквально лезет в глаза. «Зрачки малеванных афиш» заманивают прохожих с деревянных щитов. «Блеклая женщина Карьера» напоминает картины французского художника Эжена Каррьера, писавшего фигуры в приглушённых дымчатых тонах.
Маяковский превращает поход в театр в череду зрительных фокусов. «Аршинная буква» — крупный шрифт афиши: в прежней русской системе мер аршин составлял около 71 сантиметра, так что реклама буквально лезет в глаза. «Зрачки малеванных афиш» заманивают прохожих с деревянных щитов. «Блеклая женщина Карьера» напоминает картины французского художника Эжена Каррьера, писавшего фигуры в приглушённых дымчатых тонах. На таком фоне яркий автомобиль кажется пятном губной помады. «Огневые фокстерьеры» и «светящаяся груша» рождаются из игры искусственного света с движением и тенью; сводить каждый образ к определённому предмету было бы слишком смело. В последней строфе ложи становятся ветвями, нарядные фраки — тяжёлыми плодами. Сцена захватывает уже не только подмостки: сам городской вечер разыгрывает спектакль.
