Загружаю аккаунт…
В «Чаше жизни» человеческий путь превращён в короткую притчу. Люди пьют из золотой чаши с завязанными глазами и не замечают, что её края намочены их собственными слезами. Золото обещает богатство, полноту, праздник; повязка лишает возможности рассмотреть, чем на самом деле наполнена эта драгоценная вещь. Стихотворение не перечисляет отдельные разочарования — оно показывает, как само ожидание счастья способно заслонять действительность. Развязка отложена до предсмертного прозрения. Когда повязка спадает, исчезают прежние соблазны, а чаша оказывается пустой: вместо напитка в ней была мечта. …
Читать дальшеИ что она — не наша!
1
Мы пьем из чаши бытия
С закрытыми очами,
Златые омочив края
Своими же слезами;
2
Когда же перед смертью с глаз
Завязка упадает,
И всё, что обольщало нас,
С завязкой исчезает;
3
Тогда мы видим, что пуста
Была златая чаша,
Что в ней напиток был — мечта
И что она — не наша!
М. Ю. Лермонтов. Собрание сочинений в 4 томах. Электронная публикация РВБ; редакторская транскрипция из предоставленного архива, прогон 17. · Русская виртуальная библиотека ↗
В «Чаше жизни» человеческий путь превращён в короткую притчу. Люди пьют из золотой чаши с завязанными глазами и не замечают, что её края намочены их собственными слезами. Золото обещает богатство, полноту, праздник; повязка лишает возможности рассмотреть, чем на самом деле наполнена эта драгоценная вещь.
В «Чаше жизни» человеческий путь превращён в короткую притчу. Люди пьют из золотой чаши с завязанными глазами и не замечают, что её края намочены их собственными слезами. Золото обещает богатство, полноту, праздник; повязка лишает возможности рассмотреть, чем на самом деле наполнена эта драгоценная вещь. Стихотворение не перечисляет отдельные разочарования — оно показывает, как само ожидание счастья способно заслонять действительность.
Развязка отложена до предсмертного прозрения. Когда повязка спадает, исчезают прежние соблазны, а чаша оказывается пустой: вместо напитка в ней была мечта. Последняя строка добавляет ещё одно унижение — «И что она — не наша!». Значит, человеку не принадлежало даже то, что он принимал за собственную полноту жизни. Три короткие строфы вмещают всю дистанцию между молодым доверием миру и поздним, жестоким пересмотром прожитого.
