Люблю я вас, богини пенья!..

Баратынский обращается к поэзии так, будто это любимое существо, встреча с которым опасна. Музы дарят вдохновение, но вместе с ним пробуждают жизненные бури: античные Камены и Фортуна оказываются не противниками, а участницами одной судьбы. В этих тринадцати строках слышен не отказ от творчества, а мучительная попытка отложить встречу с ним — хотя бы до завтра. За внешне спокойным решением молчать скрывается чувство, которое поэт не в силах отменить. Это одно из самых сжатых и личных признаний зрелого Баратынского о цене собственного дара.